1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
Шаблоны Joomla 2.5 здесь: http://joomla25.ru/shablony/

 

Говорить о проблеме насилия – очень важно. Насилие любит тишину, именно поэтому молчать никак нельзя. А говорить о проблеме насилия с детьми, подростками и молодыми ребятам – особенно важно. Ведь, в том числе, от этого зависит, какой будет их взрослая жизнь.

Ты тоже находишься на пороге взрослой жизни? Тогда эта брошюра для тебя. 

В мае 2019 года московская школьница  Александра Скворцова под руководством своего преподавателя Екатерины Рогожниковой подготовила интервью с Анастасией Бабичевой, руководителем проекта «Знание остановит гендерное насилие». Школьную газету с этим интервью могли прочитать все ученики «Европейской гимназии», где училась Саша. Теперь Александра уже студентка, но её вопросы – по-прежнему хорошее начало для разговора о проблеме насилия с молодыми ребятами. 

Важное уточнение: в этом интервью под насилием мы подразумеваем действие с целью причинения вреда или ущерба, основанное на применении силы или власти. 

Ну что ж, начнем диалог… 

 


 Вопрос первый. Бьёт значит любит?

Саша: «Бьёт значит любит». Как рождаются и распространяются такие концепты, и почему они принимаются некоторыми слоями общества?

Настя: Норвежский ученый Йохан Галтунг выделяет три уровня насилия. Прямое насилие – само событие: например, оскорбление, удар, нападение. Структурное насилие – распределение социальных ролей, которое допускает насилие: например, более состоятельные люди могут использовать труд менее состоятельных и обращаться с ними жестоко. И культурное насилие – все те идеи в языке, искусстве, религии, науке, идеологии, которые допускают насилие. «Бьёт значит любит» – один из примеров культурного насилия: в нашей культуре, в нашем языке есть такие поговорки, такие идеи, которые разрешают насилие. Но я не случайно упомянула теорию Галтунга: эти три уровня связаны между собой и определяют друг друга, давая ответ на вопрос, откуда берется и почему распространяется насилие. Давайте рассмотрим на примере.

Любое общество – живой организм, и как любой организм, оно развивается, «взрослеет». То, что раньше считалось допустимым, со временем перестает быть таким. Так было, например, с рабством или с медициной. Сегодня мы точно знаем, что применение рабского труда недопустимо, а лечить серьёзные инфекции следует медикаментами, а не листьями подорожника, хотя несколько веков или даже десятилетий назад и то, и другое было приемлемо и одобряемо. Вот и с насилием также.

В определенный исторический период в обществе господствуют идеи допустимости насилия, например, в воспитательных целях. Родители в ответ на ошибку ребенка применяют физические наказания, мотивируя это так: «Мы бьём тебя, чтобы ты больше не допускал ошибок. Чтобы ты стал хорошим человеком, ведь мы тебя любим». Так закрепляется идея о том, что любовь подразумевает физическое наказание. Дальше, эту идею подхватывают и расширяют: уже не только родители могут бить ребенка «из любви», но любой более сильный человек может бить более слабого, чтобы, например, вразумить, то есть из соображений заботы. Например, помещик бьет крестьянина, чтобы тот лучше работал. А муж бьёт жену, чтобы она вела себя лучше. Идея приживается в культуре: для неё придумывают поговорки, этот распространенный сюжет включают в сказки, на сказках воспитывают детей. И вот уже мы живём в культуре, где «любовь равно боль», где можно бить, если любишь. То есть мы видим, как прямое насилие (родители наказывают ребенка) создало фундамент для структурного насилия (более сильному стало можно бить более слабого), а то создало культурное насилие (всем известная поговорка «бьёт значит любит»).

Но общество продолжает развиваться: у нас появляются новые знания и ресурсы. Например, теперь мы знаем, что наказание – далеко не единственный путь к порядку и меньшему количеству ошибок. Мы знаем, что наказания могут травмировать, а последствия психологической травмы влияют не только на всю дальнейшую жизнь, но и длятся в поколениях. Мы знаем, что все люди обладают равными правами, независимо от их социальных ролей. Наконец, мы знаем, что бить людей – запрещено законами. И постепенно мы – общество – понимаем, что «бьёт значит любит» больше недостоверно и неприемлемо.

Но, казалось бы, если мы всё это понимаем, то почему до сих пор так много людей продолжают ассоциировать любовь и причинение боли? И в этом коварство культурного насилия: культурное насилие хуже всего поддается коррекции. Оно медленнее всего способно меняться. На то, чтобы общество могло справиться с культурным насилием, требуются века и поколения. Вот почему, до сих пор слыша поговорку «бьёт значит любит» повсеместно (это культурное насилие), многие остаются уверенными, что бить из любви, действительно, и можно, и нужно (это структурное насилие). И многие продолжают делать это в своих отношениях и семьях (это прямое насилие). Вот почему этот переход от насилия к ненасилию всегда так сложен и длителен.

Каждый из нас развивается с неравномерной скоростью: кто-то уже сейчас отказался от применения насилия, кто-то только заподозрил, что в этой формуле есть подвох, а для кого-то она всё ещё остается истиной. Это зависит от многих факторов: от экономических и социальных до личностных. Например, человек с хорошим образованием и достатком, знакомый с достижениями науки и культурой других стран, скорее примет идеи ненасилия. С другой стороны, человек с более развитой способностью к эмпатии, к сопереживанию острее переживает боль другого и тоже скорее откажется от насилия. Но если говорить о нас как об обществе, то не вызывает сомнения, что прямо сейчас мы находимся внутри этой перемены – внутри небыстрого и непростого, но всё же изменения культурного уровня насилия.

Но остался без ответа ещё один вопрос: почему же в самом начале, на том самом первом уровне прямого насилия один человек, допустим, более сильный, выбрал насилие в отношении другого, допустим, более слабого, чтобы якобы выразить свою любовь? Насилие – это всегда способ достижения цели. И какой бы ни была эта цель – воспитать своего ребенка хорошим человеком, защититься от того, кто неприятен, или справиться с собственными негативными эмоциями – это всегда способ более простой и быстрый. Что проще и быстрее: договариваться, объяснять, слушать, искать компромиссы, прикладывать усилия – или ударить? Насилие это всегда выбор в пользу «быстрее и проще». Но это также выбор в пользу «больнее и опаснее».


Вопрос второй. Сама виновата?

Саша: Виктимшейминг (виктимблейминг) или «сама виновата, что надела короткую юбку». Почему некоторые обвиняют жертву в том, что он(а) подвергся(лась) насилию? Какова мотивация шеймеров, есть ли их поведению какое-то разумное обоснование?

Настя: Явление виктимблеминга также имеет социальную, культурную природу: это примерно тот же сценарий распространения, что и с поговорками по типу «бьёт значит любит». То есть «сама виновата» это ещё один пример культурного насилия, и стратегия обвинения жертвы чрезвычайно распространена. Почти каждый наш клиент рассказывает о том, как самые близких люди – родители, родственники, друзья, коллеги реагируют на их личную драму репликами «такого просто не может быть, ты всё придумал(а)», «ты сам(а) дал(а) основания/спровоцировал(а)», «это твоя вина».

Почему, в целом, люди выбирают обвинять жертву? Это классическая защитная реакция психики. Перекладывая ответственность на жертву, обвиняющий защищается от собственного страха и от ощущения собственной уязвимости. Ведь если допустить, что произошедшее насилие – реально, и что в случившемся, действительно, ничем не был виноват пострадавший человек, то получается, что никто не может быть в полной безопасности, никто не «застрахован» от насилия. Получается, что насилие может случиться даже с теми, кто «всё делал правильно»: одевался правильно, говорил правильно, не давал повода.

На самом деле, всё, действительно, именно так: нет никакой «прививки от насилия», нет никакого универсального рецепта «делай вот так, и с тобой такого не случится». И для большинства эта реальность невыносима. Принять, что это может случиться с каждым, и в том числе, со мной, даже если я всё сделаю правильно, слишком страшно, поэтому люди выбирают самое доступное, самое простое – убедить себя, что пострадавший всё придумал, и что вся проблема в нём самом.

Кроме того, реакция обвинения жертвы может встречаться, если в личной биографии обвиняющего есть какой-то неприятный, болезненный опыт, о котором напоминает ситуация насилия, и это напоминание также невыносимо тяжело, и это тоже провоцирует агрессивную защитную реакцию. Например, сам человек имеет опыт совершения насилия или переживал насилие в свой адрес, испытывает стыд за какой-то свой выбор или был травмирован, и травма не получила должной проработки. И не имея возможности справиться с этим своим стыдом или болью, человек снова выбирает самое простое – обвиняет жертву.

Но почему обвинять жертву – неправильно? Ведь, казалось бы, человек, действительно, может провоцировать, может вести себя вызывающе. Ответ здесь очень прост: применить насилие это всегда выбор того, кто его совершает. Не существует никаких ситуаций «он / он(а) не оставил(а) мне другого выбора». Выбор есть всегда. Наши коллеги, которые работают с авторами насильственного поведения, иллюстрируют это простым примером. Когда клиент говорит, например, «она сама меня выводила, я не мог себя контролировать», специалист задает ему уточняющие вопросы. А выводит ли вас кто-то ещё? «Конечно», отвечает клиент, «бывает, что на работе доводят, или на дороге другие водители, или люди в магазине». И вы бьёте каждого из них? «Ну разумеется, нет», возмущается клиент. А в чём же тогда разница, что вы не бьёте начальника, но бьёте ребёнка или жену? И вот здесь наступает понимание просто факта: человек по-разному совершает выборы. В одном случае что-то сдерживает его: например, нельзя ударить начальника, ведь от него зависит моя работа. Или нельзя бить человека на улице, ведь могут вызвать полицию. А того, кто зависим, кто не опасен, кто слабее – вполне можно и ударить. Ведь он/она сам напросился.

И здесь же кроется ответ на вопрос, почему, собственно, жертва не может быть виновата в насилии: потому что никто не может и не должен отвечать за выбор другого человека. За свой выбор отвечает только тот, кто его совершает. Есть огромнейшее количество примеров, где пострадавший не провоцировал, не доводил, не привлекал внимание, но всё равно стал жертвой насилия. Выбор применить насилие не зависит от того, как ведёт себя жертва. Этот выбор зависит преимущественно от системы ценностей агрессора.

Что же делать, чтобы виктимблейминга стало меньше? Прежде всего, информировать, просвещать. Озвучивать подсознательные страхи людей и давать им знания и навыки о том, как справляться ненасильственными способами. Виктимблейминг сам по себе это ещё одна разновидность насилия, в данном случае, психологического. И эта форма насилия глубоко травматична и опасна.


Вопрос третий. Насилие всегда намеренно?

Саша: Я изучила сайт www.help2stop.orgи обратила внимание, что эксперты сайта определяют насилие как злонамеренное причинение вреда. Всегда ли человек, применяющий насилие (физическое, сексуальное или психологическое), отдает полный отчёт в своих действиях и ясно представляет, какими могут быть последствия его / её действий? Бывает, что человек хладнокровно и намеренно пользуется своей привилегией (физической силой, социальным положением и т.д.), чтобы, например, заставить жертву лечь с ним в постель, но случается и так, что человек в состоянии аффекта наносит жертве увечья и оскорбляет. Ещё есть люди, которые «по природе» склонны к манипуляциям/ обесценивающему поведению/ агрессии. Всегда ли насилие осознанно? Уменьшает ли состояние аффекта/ отсутствие понимание последствий своих действий степень вины человека, прибегнувшего к насилию?

Настя: Попробуем «разложить по полочкам».

«Эксперты сайта определяют насилие как злонамеренное причинение вреда». Всё верно. Насилие это всегда намеренное действие, имеющее целью причинение ущерба, поэтому можно назвать его и злонамеренным. Намеренность здесь противопоставлена, с одной стороны, действию случайному, а с другой стороны, действию, совершенному по принуждению. Давайте рассмотрим на примере.

Допустим, я мыла окно и, неудачно повернувшись, случайно задела локтем горшок с цветком. Он упал с подоконника на человека, который проходил мимо дома. Человек получил травму. То есть я нанесла человеку вред, но мое действие не было намеренным. В юридической плоскости для таких явлений есть специальная терминология – непреднамеренное действие, причинение вреда по неосторожности и подобное.

Но вот другая ситуация: я намеренно столкнула с подоконника горшок с цветком – захотела столкнуть и столкнула. Горшок упал на человека и причинил ему вред.

При этом я могу, действительно, свято верить, что это было просто любопытство («а что, если...») или просто шутка, и что ничего плохого конкретному человеку я не хотела сделать. Возможно, меня «взяли на слабО», и я просто доказывала, что не струшу. Может, это был спор, и я просто хотела выиграть. Но от того, какие мотивы мной двигали, мое действие не перестает быть намеренным.

Я могу утверждать, что не предполагала, что горшок причинит вред, и вообще, не знала, что под окном в этот момент шел человек. Но от того, была ли я осведомлена о последствиях и осознавала ли я их, мое действие не перестает быть намеренным.

Возможно, в момент, когда я столкнула горшок, я даже была не в себе, допустим, была пьяна, или только что у меня был сильный конфликт, и я находилась в состоянии аффекта, то есть переживала чрезвычайно сильную вспышку гнева. Но от того, что мое сознание было изменено по той или иной причине, моё действие не перестает быть намеренным. Да, каждый из этих сценариев будет отдельно рассматриваться, например, в суде, куда обратился пострадавший. Будут рассматриваться мои мотивы и моё состояние. Но в любом случае, это было намеренное действие, и оно причинило ущерб.

А ещё могло быть и так: кто-то третий применил ко мне физическую силу и в прямом смысле моими руками взял и моими руками столкнул горшок. Или заставил столкнуть горшок, угрожая моей жизни. И хотя действие по-прежнему причинило ущерб прохожему, в этом случае, с моей стороны, оно не было намеренным.

Ранее я уже проговорила самое главное: насилие – это всегда выбор, который совершается самим человеком. Да, человек может не осознавать последствий, может действовать под влиянием эмоций и даже измененного сознания, может иметь специфический темперамент – более склонный к агрессии и гневу. Но при этом насилие – это всегда выбранное, то есть намеренное действие. Человек хотел ударить, и он ударил. Всё остальное – лишь способы избежать ответственности, снять её с себя, способы психозащиты.

Далее, из важного. «Ещё есть люди, которые “по природе” склонны к манипуляциям/ обесценивающему поведению/агрессии». Здесь надо хорошо понимать, что у нас есть эмоции, а есть поведение. Агрессия, гнев, злость – это эмоции, и они нормальны. Эволюция дала нам их, прежде всего, чтобы мы защищали себя и выживали. Но насилие, например, манипуляция и обесценивание (это формы психологического насилия) – это не эмоции, это поведение. А поведение всегда социально, ему мы всегда научаемся.

Например, можно услышать «это агрессивный человек», то есть человек, который чаще ожидаемого и чаще приемлемого испытывает эмоции гнева и агрессии. Возможно, на то есть физиологические причины, например, какие-то сбои в гормональной системе или неврологические проблемы. Возможно, причины психологические – может, человек был травмирован, и агрессия это симптом посттравматического расстройства. Возможно, у человека очень высокий уровень текущего стресс, он плохо питается, мало спит и очень много работает, и агрессия это защитная реакция психики на непереносимые нагрузки. Но мы всё ещё говорим об эмоциях, не о поведении. Например, агрессивный человек злится, гневается, плачет, бьёт боксерскую грушу по вечерам или яростно колет дрова, или пробегает 10 километров, подстегиваемый своей агрессией. Он не совершает насилия.

Но если агрессивный человек оскорбляет всех подряд, нападает на людей, пинает животных, портит чужие вещи, то это не потому, что «у него такой темперамент», или «он такой от природы». Это происходит потому, что он «выучил»: давать выход своей агрессии насильственным способом – можно, приемлемо, допустимо.

Понятия «этот человек по природе склонен к насилию» не существует. По природе мы скорее склонны к сопереживанию и эмпатии (физиологически – потому что наш мозг имеет зеркальные нейроны), и к взаимодействию и объединению (инстинктивно – потому что это инструмент выживания). Насилию мы всегда научаемся. Насилие – явление сугубо социальное.

В заключении добавлю лишь, что здесь я не говорю о психопатологии. Некоторые психические расстройства, заболевания связаны с патологическим насильственным поведением как симптомом. Но мы говорим все же в рамках условной нормы. А медицинские состояния – это узко профессиональный разговор.


Вопрос четвертый. Простить насилие?

Саша: Домашнее насилие. Почему жертва зачастую готова простить своего партнёр(а/шу) после совершённого акта насилия? Почему жертвы терпят насилие годами, продолжают прощать своих партнёров после повторения актов насилия и верить в то, что их партнёр им, действительно, больше не причинит вреда?

Настя: Чаще всего ситуация насилия – это травмирующее и болезненное событие не только для пострадавшей стороны, но и для автора насилия. Часто, особенно когда это случается впервые, после совершения насилия агрессор сам испытывает страх, стыд и боль. Выбор в пользу насилия это всегда проявление психологического бессилия. Человек не знает и не умеет справиться с ситуацией, с проблемой, с конфликтом, со стрессом, и ему страшно ощущать собственное бессилие. Он выбирает короткий и простой путь – насильственный, и собственная роль агрессора, мучителя, источника боли лишь усугубляет ощущение бессилия и страх. Вот почему, особенно на начальном этапе, авторы насилия искренне раскаиваются, искренне просят прощения, искренне хотят больше не повторять.

Того же самого хочет и пострадавшая сторона: насилие это всегда очень страшно, это всегда реальная угроза жизни и здоровью, это ощущение полного бессилия и зависимого положения, и, конечно, пострадавший человек хочет верить в лучшее – что это больше не повторится, что всё само собой разрешится, что агрессор перестанет. А если мы говорим о домашнем насилии, то тем более, ведь речь идет о ком-то близком – либо о кровном родственнике, либо о выбранном партнёре. Подключаются эмоции – потребность в близости, привязанность, влюблённость, позитивные ожидания, связанные с совместным будущим.

Но насилие – это сложносоставное и очень коварное, с психологической точки зрения, явление. Коварное, потому что вызывает «привыкание» у агрессора. А сложносоставное, потому что встраивается в сложную систему социальных ограничений у пострадавшего. Агрессор довольно быстро запоминает и выучивает, что насилие – быстрый способ достичь цели, а за ним следует раскаяние и приятный период примирения. Отсюда и понятие классического цикла домашнего насилия: нормальная фаза – нарастание напряжения – акт насилия – раскаяние – «медовый месяц» – нормальна фаза и так далее. А жертва, кроме того, что запоминает и выучивает ощущение собственного бессилия, сталкивается с мощнейшей внешней поддержкой насилия: «бьёт значит любит», «тебе всё показалось», «ты сама виновата», «тебе нужно стараться лучше». Чаще всего домашнее насилие включает не только психологические и физические формы, но и экономические, финансовые. Жертвы домашнего насилия это чаще всего люди в зависимом положении: например, родственник с серьёзным заболеванием, ребёнок, женщина с детьми. Сдерживающие социальные факторы – нет своего жилья, нет достаточного заработка, «чем я буду кормить детей» и подобное – также имеют мощнейшее действие. Вот почему чаще всего к нам обращаются за помощью женщины, которые за годы домашнего насилия прочно заучили, что они ни на что не способны, что у них нет права на выбор и мнение, что они не справятся. И единственным, что все же толкает их обратиться за помощью – это отчаяние, когда верить в лучшее уже не остаётся возможности.

Внешнее подкрепление насилия, от мнения окружающих до отсутствия адекватных социальных механизмов поддержки (например, в Самаре, где я работаю, до сих пор нет ни одного кризисного центра или убежища для женщин, пострадавших от насилия) – вот основная причина того, что люди годами и жизнями остаются в ситуации насилия.

И, конечно, культурный компонент. Для того чтобы человек мог адекватно ответить на насилие, мог защитить себя, принципиально важна осведомлённость (каковы первые признаки насилия, личные меры безопасности, правовые инструменты, возможности поддержки) и такие понятия, как личные границы, бережное экологичное отношение к себе, эмоциональный интеллект. Увы, всё это пока остается чуждым традиционной российской культуре.


Вопрос пятый. Это меня не касается?

Саша: Почему зачастую соседи и родственники (свидетели) не уведомляют полицию об увиденных ими актах домашнего насилия/последствиях актов домашнего насилия? Почему наших соотечественников «это не касается», а люди, живущие в странах Западной Европы, относятся к актам домашнего насилия с большей бдительностью и считают своим долгом уведомить соответствующие службы?

Настя: Здесь, прежде всего, важно понимать, что свидетель насилия – это такой же участник ситуации насилия, как пострадавший и агрессор. С психологической точки зрения, свидетель насилия также может быть травмирован ситуацией насилия, он также переживает страх, боль, чувство незащищенности и бессилия. И свидетель насилия также может защищаться от непереносимой для него ситуации реакцией отрицания «не вижу, не слышу, не замечаю».

Что касается социального аспекта такого игнорирования, то это, с одной стороны, элементарный дефицит осведомлённости. Чаще всего мы находим себя перед лицом ситуации насилия, действительно, растерянными, дезориентированными и не знающими, что конкретно делать. Куда звонить, куда бежать, как действовать, чтобы не усугубить ситуацию и не подвергнуть опасности себя; можно ли, вообще, вмешиваться, если речь идёт о насилии внутри семьи, и так далее – это реальные вопросы, на которые мы в своей работе отвечаем регулярно. С другой стороны, как правило, свидетельствование насилия связано с обращением в органы правопорядка, а в России доверие всем уровням власти стабильно низкое. Поэтому до сих пор очень распространено мнение «это всё равно бесполезно». Что, конечно, ложный стереотип.На вопросы, что делать и как реагировать, как правильно сообщить о насилии, чтобы это имело эффект, есть вполне конкретные и посильные для реализации ответы.

И наконец, но не по значимости – культурный аспект. И снова мы говорим о нормализованном насилии, о его приемлемости в нашей культуре, в целом. И это становится ещё одним очень мощным подкреплением нашего страха перед насилием, нашего бессознательного ощущения опасности и уязвимости. Когда человеку и так страшно, а ещё и вокруг все твердят «да ничего особенного» или «насилие повсюду, ты ничего не изменишь», гораздо проще совершить выбор в пользу «не вижу, не слышу, не замечаю».

Что касается других стран и обществ, то всё упирается именно в социальный и культурный аспекты. Люди там также боятся насилия, их психика также защищается, но при этом у них в масштабах нации в принципиально большей степени проработана идея неприкосновенности личных границ, ценности личности, жизни. Принципиально выше осведомлённость о мерах безопасности и доверие полиции. Поддерживающим насилие традиционным идеям, которые там также существуют, активно оппонируют идеи равноправия, экологичности, ответственности, недопустимости насилия.


Вопрос шестой. Зачем нужна декриминализация?

Саша: Декриминализация домашнего насилия. Почему законодателям это выгодно, и есть ли уже у вступившего в силу законопроекта видимые последствия?

Настя: Саша, я не возьмусь рассуждать о предполагаемых и возможных выгодах для законодателей, потому что, прежде всего, я недостаточно осведомлена в политике.

Собственным опытом я могу сказать, что, в целом, процессы криминализации и декриминализации являются естественными и неотъемлемыми процессами, сопровождающими развитие любого общества. С изменением ценностей, с изменением представлений о правах и свободах какие-то явления, ранее не считавшиеся правонарушениями, начинают классифицироваться таковыми, и для них появляются отдельные регулирующие законы – это криминализация. А какие-то, наоборот, из категории криминальных преступлений переводятся, например, в категорию административных правонарушений (то есть ответственность за них упрощается) или вовсе выводятся из категории правонарушений и начинают считаться правомерными – это декриминализация.

В современной России мы наблюдали ситуацию, когда ответственность за такое правонарушение как побои была упрощена: при первом привлечении за побои человек теперь получает только административную ответственность, чаще всего это штраф. При наличии отягчающих обстоятельств или при повторном совершении применяется уголовная ответственность (лишение свободы). На практике побои чаще всего имеют место в ситуации домашнего насилия, и основные официальные аргументы, почему законодатели смягчили меру наказания, лежит именно в этой плоскости. В общих словах, декриминализация подкрепляется аргументом «если человек один раз ошибся, то он должен иметь возможность исправиться, а не сразу получить клеймо преступника». То есть декриминализация рассматривается, в том числе, как дополнительная поддержка института семьи – чтобы браки не сразу распадались, чтобы человек не сразу получал судимость по уголовной статье, что имеет последствия на всю жизнь, причем даже для его детей, и подобное. Казалось бы, вполне гуманно. Но, увы, абсолютно оторвано от российских реалий.

С другой стороны, здесь есть ещё один, скажем так, менее официальный аргумент: хорошо известно, что очень часто заявления в полицию о побоях в семье сами же пострадавшие быстро забирают, отказываются от своих показаний, чем усложняют делопроизводство. Условно, полиция не хочет работать по домашним побоям, потому что все равно пострадавшая на утро забирает заявление. Но и это, увы, искажение действительности.

Почему декриминализация не может помочь сохранению семьи? Насилие травмирует и вызывает «привыкание». В абсолютном большинстве случаев история домашнего насилия не заканчивается и даже не начинается первыми побоями. Чаще всего, побоям предшествуют годы психологического, экономического, мелкого физического насилия. А если ситуация насилия в семье не только не отработана, но и закреплена в течение длительного времени и в контексте общей культурной поддержки, то надеяться на аргумент «он одумается после первого раза» нет никаких оснований. Агрессор выучивает, что использовать насилие можно и эффективно. Жертва выучивает, что она бессильна, а насилие – норма. Дети, выросшие в семье с насилием, выучивают, что это и есть нормальное состояние семьи. Государственная система же, увы, не предполагает никаких инструментов коррекции этой ситуации: у нас нет охранных ордеров, которые могли бы сдерживать агрессора, нет терапии для авторов насилия, даже элементарных кризисных центров для женщин и компетентных специалистов по проблеме насилия – острейший дефицит. Так может ли ситуация насилия нормализоваться в семье сама собой после первых побоев? В абсолютном большинстве случаев нет. И если пострадавший под давлением окружающих и культуры, под давлением выученного чувства бессилия и осознания своей социальной уязвимости, забирает заявление о побоях, значит ли это, что ему не нужен закон об уголовном наказании за побои? Однозначно нет.

О конкретных юридических последствиях декриминализации побоев лично мне рассуждать сложно, так как я не специалист юридического профиля. Но я могу точно сказать, что декриминализация и особенно множество последовавших за ней спекуляций о том, что мол бить теперь можно, и за побои нет никакой ответственности (что, как мы обсудили выше, неправда), очень сильно усугубили степень социальной уязвимости и незащищенности граждан и, прежде всего, женщин. Очень сильно усугубили и без того низкий уровень доверия правоохранительным органам и, в целом, правовым инструментам защиты своих прав. Очень сильно усугубили выученную беспомощность в масштабах нации. То есть стали ещё одним инструментом поддержки насилия.

В моем опыте работы после декриминализации побоев буквально 2-3 из наших клиенток довели дело о побоях до суда и этот суд выиграли. И в каждом случае это отнюдь не был первый эпизод побоев в её опыте. Например, клиентка Ольга нашла в себе достаточно сил, знаний, опыта и (важно) поддержки сопровождающих её специалистов нашего проекта только спустя годы жизни в ситуации домашнего насилия, только после того, как она развелась и смогла начать самостоятельную жизнь, и только через год после начала самостоятельной жизни, когда удалось более или менее поправить психологическое состояние и нормализовать быт. 


Вопрос седьмой. Это выражение чувств или домогательство?

Саша: Харассмент. Друг (подруга)/ коллега/ начальни(к, ца) положил(а) мне руку под столом на колено и далеко не сразу убрал(а) её, после того как я попросил(а). Это он(а) так свои чувства и привязанность выражает, или это домогательство? Как провести границу между желанием человека обратить на себя внимание/ выразить чувства, если, например, он(а) не способен(а) сделать это более цивилизованным образом, и принуждением к сексуальной связи? Как в этом разобраться и отличить одно от другого?

Настя: Здесь ответом на вопрос будут два понятия: личные границы и согласие.

Личные границы каждого человека, вне зависимости от его пола, возраста и социального статуса (друг, родственник, подчинённый), неприкосновенны. Никто не имеет права и не должен совершать относительно меня никаких действий, которые для меня субъективно неприемлемы – это аксиома. Подчёркиваю слово – «субъективно» неприемлемы. В силу отличия системы ценностей, культурного фона, личной биографии и подобных факторов степень приемлемости для каждого из нас может отличаться. Но если для меня неприемлемо, чтобы кто-то клал мне руку на колено, это не вопрос спора и точки зрения. Даже если собеседник начнёт объяснять, что в этом нет ничего плохого, и что все так делают, моё «нет» однозначно достаточное основание, чтобы прекратить немедленно.

Человек, у которого хорошо развито чувство личных границ, может уверенно распознавать, что для него приемлемо, а что нет, и уверенно говорить «да» или «нет» в ответ на действия другого. И хорошо знает, что у него всегда есть право сказать «нет».

Второе понятие это согласие. Вокруг согласия есть множество опасных спекуляций, в том числе, подкрепленных культурой. Например, всем известное «молчание знак согласия» или песенка из фильма про мушкетеров «я не сказала да, месье; Вы не сказали нет» и подобное. Но у настоящего согласия есть 5 неотчуждаемых признаков, и только такое согласие может считаться полноценным: добровольное, осознанное, активно, информированное, отзываемое.

Если мы принимаем, что мои границы, а значит, и границы другого неприкосновенны, и единственным аргументом для сближения является полноценное согласие, то вопрос о том, как распознать границу между обоюдным желанием и принуждением, отпадает сам собой.


Вопрос восьмой. Почему они боятся говорить?

Саша: Почему человек боится сказать «это случилось со мной», обратиться за помощью к врачам и психологам и заявить в полицию об акте сексуального насилия сразу же после произошедшего? Ведь так акт насилия легче доказать и привлечь преступника к ответственности, справиться с последствиями насилия, чем сделать это постфактум. Почему человек боится рассказывать о произошедшем с ним (ней) даже близким, хотя он(а) совсем ни в чём не виноват(а)? Как убедить жертву заявить и обратиться за помощью?

Настя: Я думаю, все основные причины того, что жертвы насилия молчат, мы уже обсудили выше. Это: 

  • нормализация насилия в обществе, повсеместные реакции обесценивания и обвинения жертвы,
  • низкий уровень доверия специалистам (прежде всего, правоохранителям, но не только – авторитет медицины и, в том числе, психологии в России чрезвычайно низок) в связи с распространённостью насилия и в этих сферах взаимодействия,
  • низкий уровень информированности (насилие это или нет, нужно ли обращаться за помощью и зачем, куда обратиться за помощью, какие последствия это будет иметь – в каждом из этих вопросов огромное множество ложных стереотипов, недостоверной информации и спекуляций),
  • отсутствие достаточных социальных механизмов поддержки (правовой, медицинской, социальной – всяческой),
  • и как следствие всего выше перечисленного тотальное ощущение незащищенности и беспомощности в масштабах нации.

Дополнительно стоит упомянуть объективный аргумент. Механизм диссоциации, то есть как бы «отделения» от своего переживания, от своей боли, является одним из защитных механизмов психики перед лицом травмы. Насилие всегда травмирует. Мозг и организм в этой ситуации выживают, как могут, поэтому чтобы было менее больно и опасно, мы отделяем себя от травмирующего события. Как будто стараемся «забыть», «стереть из памяти» этот фрагмент – не вспоминать, не говорить, отрицать сам факт наличия такого опыта. Чем более непереносимо наше переживание, чем сильнее травма, тем выше риск диссоциации.

При этом важно понимать, что именно «убедить» пострадавшего обратиться за помощью не только очень сложно, но и не желательно. Принуждать к любым действиям человека, пострадавшего от насилия, это негуманно, и по сути является продолжением ситуации насилия.

Например, мы «убедим» травмированного пострадавшего пойти в полицию. Там он с огромной вероятностью столкнётся с тем же обесцениванием, некомпетентностью, а в связи с собственной уязвимостью вследствие травмы не сможет отстоять свои границы, и, вероятно, его травма будет ещё более усугублена. По моему глубокому разумению как помогающего специалиста, в такой ситуации требуется не убеждать человека, но, прежде всего, постараться вернуть ему утраченное чувство безопасности.Обеспечить безопасную обстановку, ощущение принятия его эмоций и переживаний, признать серьёзность его опыта и предложить поддержку ровно в той степени, которую он готов принять прямо сейчас. Следует работать над тем, чтобы у человека появился внутренний ресурс сообщить о насилии. Неаккуратные действия в отношении пострадавшего от насилия могут лишь усугубить ситуацию.


Вопрос девятый. Заказать пиццу в полиции?

Саша: Знаменитая статья о том, как российская девушка позвонила в полицию «заказать пиццу», но не была понята диспетчером. Существуют ли универсальные «секретные» способы сообщить полиции о том, что ты находишься в опасности, не вызвав у настроенного агрессивно человека подозрения? (1)

Примечание:

(1)  Речь идёт о социальном эксперименте с заказом пиццы по телефону экстренных служб в России. В 2015 году в США вышел социальный ролик о том, как женщина в ситуации домашнего насилия звонит в службу 911 и якобы заказывает пиццу. Оператор понимает, что это сообщение об опасности, и направляет полицейских по указанному адресу. В 2018 году российская журналистка попыталась провести аналогичный эксперимент: эксперимент не увенчался успехом.

Настя: Универсального секретного способа нет – не только в России, но и, полагаю, в других странах. Если бы такой способ был, и о нём знали, то знали бы, в том числе, и авторы насилия, и он бы по определению не мог быть секретным.

Здесь, наверное, стоит говорить о профессионализме органов правопорядка, об их внимательности, осведомлённости, заинтересованности в своей работе и в защите прав граждан, о возможности взаимного доверия между гражданами и правоохранителями.

Уверена, есть такие общества, где всего этого более или менее хватает. Но в России, увы, всего этого острый дефицит, поэтому и социальный эксперимент, боюсь, был обречен. В России надо хорошо помнить о том, что спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Помощь в ситуации насилия однозначно возможна. Но она требует активной позиции, деятельного подхода и профессиональной, компетентной помощи. Защищать себя обязательно нужно и можно. Даже если в наших реалиях это усложнено.


Вопрос десятый. Как защитить?

Саша: Пару лет назад моя близкая подруга пришла навестить дедушку 80+ лет в больнице (не в Москве) и обнаружила его лежащим под койкой в крови, избитого. Пошла к главврачу сообщить о произошедшем беспределе. Главврач ответил, мол, «дедушка сам с койки упал», «врачи не причём, его так доставили». Подчинённые были готовы в случае чего подтвердить «показания» главврача. Как быть родственникам дедушки в такой ситуации? Написать заявление в полицию, составить петицию? Как бороться со своего рода «узаконенным» насилием? 

Настя: В такой ситуации наиболее общий алгоритм действий:

  • четко сформулировать для себя цель дальнейших действий – чего мы хотим добиться в итоге, и исходя из цели адаптировать действия,
  • оформить заявление с соблюдением всех формальных требований,
  • обеспечить для родственника справедливую медицинскую экспертизу, зафиксировав весь нанесенный ущерб,
  • обратиться с этими материалами в надзорные органы больницы – в департамент здравоохранения, в министерство, к уполномоченному по правам человека и подобным,
  • если есть противодействие и давление со стороны больницы или других структур, выходить на контакт с местными СМИ и работать над созданием информационного резонанса.

 

Знание – сила. И мы верим, что именно знание – это та сила, которая может остановить насилие. Береги себя! И пусть в твоей жизни никогда не будет места насилию.